(1881—1973)
Тот, кто не искал новые формы,
а находил их.
Новости
История жизни
Женщины Пикассо
Пикассо и Россия
Живопись и графика
Рисунки светом
Скульптура
Керамика
Стихотворения
Драматургия
Фильмы о Пикассо
Цитаты Пикассо
Мысли о Пикассо
Наследие Пикассо
Фотографии
Публикации
Статьи
Ссылки

Лa-Корунья

Октябрь 1890 года. Дон Хосе нервно вскрывает только что полученный большой конверт от мэра Малаги. Ему сообщают об окончательном решении мэрии закрыть муниципальный музей — его музей. Обедневший городской совет не может позволить себе содержать музей и его хранителя, которому, откровенно говоря, особенно нечего было хранить. Уже в течение двух последних лет мэрия не выплачивала дону Хосе зарплату, объясняя это временными затруднениями. Но ему разрешали пользоваться ателье при музее при условии, что он займется реставрацией нескольких картин. Дон Хосе пришел в отчаяние — как жить дальше? Его зарплата учителя рисования слишком мала, чтобы содержать семью.

И снова он обращается за помощью к брату Сальвадору. Добрый доктор пытается использовать имеющиеся у него связи и не без труда, наконец, находит для дона Хосе должность преподавателя рисования, более высоко оплачиваемую — 3000 песет в год вместо 1500.

— Это больше, чем ты мог надеяться, — заявляет он дону Хосе.

— Но где эта школа?

— Школа изящных искусств в Ла-Корунье, — несколько смущаясь, отвечает Сальвадор.

К несчастью, у дона Хосе нет выбора, но, на самом деле, это довольно грустная перспектива: порт Ла-Корунья находится в Галисии на атлантическом побережье Испании, на крайнем северо-западе полуострова у мыса Финистер. Ему придется сменить мягкий средиземноморский климат Малаги на туманы, мелкие моросящие дожди и ветер неизвестного города...

Снова, благодаря Сальвадору, который возглавляет санитарную службу порта Малаги, дон Хосе вместо дорогого переезда по железной дороге получает возможность отправиться по льготному тарифу на борту грузового парохода, следующего в Англию. В октябре 1891 года дон Хосе и донья Мария, покидающие родные края, с грустью наблюдали за постепенно скрывающимся вдали маяком Малаги. Они отправились в дорогу с тремя детьми, оставив дома бабушку и двух тетушек: в конце концов, придется заботиться о пропитании меньшего количества ртов...

Пройдя через Гибралтарский пролив, после стоянки в Кадисе, старый пароход, оставляя за собой шлейф черного дыма, стал медленно подниматься к северу вдоль побережья Португалии. В пути разыгрался настолько сильный шторм, что совершенно измученный дон Хосе предпочел покинуть пароход на стоянке в порту Виго и добираться до Ла-Коруньи по железной дороге, которая находилась в ста километрах от Виго.

В Ла-Корунье семья обосновалась в скромной квартире на улице Пайо Гомес, 14 (в настоящее время — 12). Квартира была довольно тесной для пятерых, но обладала одним преимуществом — застекленными балконами, типичными для городов Галисии.

Напротив их дома была вилла доктора Рамона Переса Косталеса, бывшего министра труда и изящных искусств Первой испанской республики. Снова с помощью Сальвадора Хосе познакомился с этим влиятельным горожанином, который стал для семьи Руис добрым покровителем и верным другом.

Ла-Корунья, как и Малага, — портовый город, но это единственное, что было общего между ними. Ла-Корунья построена на полуострове, немного на манер Сен-Мало, и когда вы поворачиваетесь спиной к морю, то неожиданно оно снова возникает перед вами. Море непрерывно бороздят парусные лодки, а на огромной скале возвышается маяк из гранита римской эпохи, называемый башней Геркулеса. Он подает сигналы кораблям, приближающимся к опасному мысу Финистер.

Опасения дона Хосе были не напрасны: его пребывание в Ла-Корунье, продолжавшееся в течение четырех лет, стало настоящим бедствием. Несмотря на свой образ «англичанина», отец Пабло был истинным андалусцем. Он покорял широтой души, добротой и меланхолией, тогда как жители Галисии по природе своей были, напротив, очень рациональны, расчетливы, сдержанны и скрытны. Дон Хосе с ностальгией вспоминал о тех, кого оставил на Коста дель Соль. Там его знали, уважали и ценили, а здесь он был чужаком, и ему давали это понять. Хотя иногда он продавал свои картины, завязать дружеские отношения с местными художниками ему не удавалось. Но самое печальное было еще впереди. Его младшая дочь Кончита заболела дифтерией. Бедняжке всего семь лет. Она единственная из детей, похожая на него... Несмотря на все старания доктора Косталеса, девочка умерла. После этой трагедии доном Хосе овладело отчаяние.

Перед отъездом из Андалусии отец помог Пабло сдать экзамен, позволивший сыну приступить к занятиям в Институт да Гварда1. Сомневаясь в знаниях сына, особенно в арифметике, дон Хосе предпочел, чтобы экзамен у него принимал кто-либо из его друзей.

«Он ничего не знает, — краснея, признался он преподавателю. — Вообще ничего», — прибавил он после небольшой паузы, возможно, надеясь разжалобить коллегу.

Проникнувшись сочувствием, преподаватель снисходительно разрешил написать на промокашке решение несложной задачи, которую он предложит экзаменуемому. Вот таким образом, если верить рассказам Пабло, лентяй смог продолжать обучение.

Подросток, прежде страдавший от чрезмерной опеки окружающих его любящих женщин (теперь им занималась только мать), получил, наконец, долгожданную свободу... Это ощущение буквально опьяняло его! Он стал заводилой среди одноклассников, организуя для всеобщего развлечения корриду, где выступал в роли вдохновенного режиссера. На площади Понтеведра, напротив института, он показывал ребятам, как изображать матадора, используя куртку вместо мулеты, которой дразнят быка. Хотя он предпочитал роль матадора, но с удовольствием мог изображать и быка. Именно тогда у Пикассо появился любопытный процесс идентификации с тем или иным участником корриды, что потом проявится в его произведениях.

В Ла-Корунье зародилась любовь Пикассо к морскому побережью. Его имя навсегда свяжется с живописными местами — Сен-Тропе, Гольф-Жуан, Жуан-ле-Пен, Кап д'Антиб, Ля Гаруп. Пресса опубликовала сотни фотографий художника и его близких на фоне Лазурного Берега. Наиболее известна фотография, где он следует по пляжу за Франсуазой Жило, держа над ней огромный зонт.

А пока в Ла-Корунье Пабло вместе со сверстниками часто посещал местные пляжи, особенно Риасор, где с наслаждением барахтался в набегающих волнах. Впрочем, плавать он не умел и никогда не пытался это делать, «но я хорошо плаваю, когда море по колено», шутливо говорил он позже своей последней жене Жаклин. Всех, кто видел его рисунки, изображающие пляжи, удивляло большое количество кабин для переодевания. Разгадка этого проста. Однажды Пабло (низкорослый, как его мать), играя рядом с одной из кабин, без всякого умысла поднял голову и увидел обнаженную интимную часть женского тела. Он залился краской и пережил сильнейшее потрясение — приближалась пора его половой зрелости... А в 1920-е годы в Динаре, где он неоднократно будет проводить отпуск, эти пляжные кабины сыграют важную роль в его любовных приключениях.

Каким Пабло был учеником в течение четырех лет, проведенных в Институто да Гварда? Мы знаем только, что его преподавателями были священнослужители и что помимо кастильского он занимался латынью и французским языком. Однажды из-за плохого поведения его заперли на несколько часов в пустой комнате с совершенно голыми стенами, а из мебели там была только деревянная скамья. Но у Пабло всегда были в кармане карандаш и блокнот. В этой комнате он провел чудесные мгновения, рисуя без передышки, не замечая времени. После этого он старался вести себя так, чтобы его чаще подвергали подобному наказанию. Об этом он рассказывал позже журналисту Антонио Олано2.

Когда Пикассо исполнилось одиннадцать лет, он поступил в Школу изящных искусств, одновременно оставаясь в Институто да Гварда. Среди преподавателей — его отец, ведущий класс орнаментального рисунка. Как ни странно, Пабло очень серьезно отнесся к рисованию бесчисленного количества классических муляжей из гипса — голов, рук, торса, ног — занятию, которое нагоняло скуку на многие поколения учеников. Его старания не пропали даром. А после такой достаточно изнурительной работы Пабло любил расслабляться. В двенадцать лет он развлекался, создавая некое подобие иллюстрированных журналов той эпохи. Один из них, «Голубой и белый» (традиционные цвета Галисии), состоял из сложенного вдвое листа бумаги. Редактор и иллюстратор в одном лице, Пабло помещал туда короткие репортажи о повседневной жизни, выдуманные телеграммы, разного рода карикатуры на сюжеты местных нравов. Не станем искать в этих скромных творениях знаки исключительного таланта, но, рассматривая эти пожелтевшие страницы, можно лучше понять особенности личности Пабло и обнаружить, насколько он отличался по характеру от отца. Единственное, в чем они были схожи, — это отношение к климату Галисии, который оба просто не выносили. Но в то время, как дон Хосе погружался в депрессию и полное бездействие, Пабло отдавался иронии. «Как купаются в Бетансосе (пляж в окрестностях Ла-Коруньи)», читаем мы подпись к рисунку, изображающему даму, закутанную в одежды и нерешительно протягивающую ногу к холодной воде у берега. На другом рисунке резкие порывы ветра готовы опрокинуть пляжные зонты, раздувают юбки и превращают прохожих в комичных марионеток. «Дует сильный ветер и будет дуть до тех пор, пока не сдует начисто Корунью», — саркастически комментирует Пабло.

В самом деле, не лучше ли посмеяться, чем предаваться унынию? Впрочем, он ласково подсмеивается и над отцом: «Покупаем породистых голубей. Обращаться по ул. Махор, 14...», намекая на излюбленный сюжет картин отца.

Так, с детства Пикассо проявлял способность защищаться: это смех, смех в самом широком понимании этого слова, юмор, ирония, карикатура. А позже прибавятся шутка, фарс, буффонада, порой — злая шутка, а иногда даже непристойная насмешка. Но подобное поведение, из-за которого от него отворачивались друзья, не что иное, как спонтанная реакция на все, что его раздражает, на возникающие препятствия, то есть протест против того, что мешает спокойно заниматься творчеством.

Превыше всего он ценил свободу творчества и изнурительный труд без отдыха. «Я верю только в труд. Искусство требует огромного труда, как физического, так и умственного»3, — сказал он спустя десять лет своему другу Аполлинеру. Именно искусству он готов принести в жертву все остальное.

Помимо занятий в Школе изящных искусств и иллюстрации своих маленьких школьных журналов, он без устали рисует все, на ком и на чем останавливается взгляд: отца, сестер, комедиантов в костюмах, разыгрывающих драму плаща и шпаги, местных жителей в традиционных праздничных нарядах, птиц, быков, рыбацкие шхуны, бороздящие море, башню Геркулеса, возвышающуюся на скале. И с каждым годом (1892—1895) эти рисунки становятся все более точными, мастерскими, «исполненными вдохновения». Именно в этот период — между одиннадцатью и четырнадцатью годами — Пабло превращается из способного ученика в мастера большого таланта.

Его прогресс очевиден и в живописи. В последний год пребывания в Ла-Корунье он пишет портреты бородатых стариков, нищего в фуражке, убеленного сединой паломника на пути в Сантьяго-де-Компостела, служанку родителей. Он изображает бедняков, вероятно, не из-за особой симпатии к обездоленным и старикам, а скорее потому, что они выглядят с точки зрения художника намного живописней.

Но один из этих портретов — Босоногая девушка (Музей Пикассо, Париж) — поражает больше других. Несчастное создание, грустно сидящее на стуле, — огрубевшие, опухшие ноги, печальное лицо. От ее вида сжимается сердце. Как тринадцатилетний мальчишка сумел так передать живость взгляда модели, что и сегодня, как много лет назад, она смотрит на нас беспокойно и вопрошающе?

Менее известный, но такой же поразительный «портрет» Клипера (Музей Пикассо, Барселона). Клипер — собака в доме Руисов. Ее голова, написанная в теплых коричневых тонах, повернута в три четверти. Она следит за нами уголком глаз. Пабло уловил тот момент, когда собака, по-видимому, с некоторым беспокойством ожидала какого-то сигнала от хозяина — то ли отправляться на прогулку, то ли поймать брошенный мяч... Этот «портрет» написан уже рукой мастера и свидетельствует о рано созревшей у мальчика способности подмечать мельчайшие нюансы.

Сколько раз маленький Пабло, возвращаясь из лицея, вбегал в дом и заставал отца, стоящего неподвижно перед окном и рассматривающего мостовые, по которым струились потоки дождя.

Он понемногу работал, помимо преподавания в школе с настойчивым упорством рисовал цветы и в особенности, конечно, голубей. Но постепенно зрение ослабевает и ему становится все трудней точно воспроизводить лапки птиц. Иногда он просит Пабло написать их вместо него: деликатная миссия доверия. Но однажды, в 1895 году, отец убеждается, что сын справляется с этой задачей настолько мастерски, что решает передать мальчику свои кисти, навсегда прощается с любимым искусством.

Благородный поступок, несомненно. Сам Пикассо позже рассказывал об этом: «Он отдал мне все кисти и краски и больше никогда не писал». По крайней мере, он говорил так Сабартесу. Тем не менее, кажется, что дон Хосе не всегда держал свое слово. Но не все ли равно! Красивый жест, и именно таким Пикассо хотел сохранить его в памяти.

Можно было бы вообразить, что маленький Пабло осознавал символическое значение этого поступка отца, но не следует забывать, что он был еще слишком молод и просто счастлив, что неожиданно стал обладателем целого набора новых кистей, которые раньше ему выдавали очень ограниченно... И тогда он не заглядывал слишком далеко в будущее...

О том, как выглядел в ту пору дон Хосе, свидетельствует один из многочисленных портретов, выполненных Пабло в альбоме 1895 года. На этом рисунке мы видим несчастного человека, сидящего на стуле, опустившего палитру и кисти... На лице — печать усталости. Кажется, что художник подавлен осознанием собственной посредственности (Музей Пикассо, Париж). А расцветающий талант Пабло все больше и больше напоминает ему о собственной несостоявшейся карьере художника. Этот портрет отца непроизвольно жестоко обнажает печаль человека, у которого, если верить сыну, не осталось в Ла-Корунье «ни Малаги, ни быков, ни друзей, ничего».

Со своей стороны Пабло, гордящийся собственными успехами, намерен последовать примеру отца, который несколько раз выставлял свои работы в Ла-Корунье, правда, без особого успеха. Но почему не воспользоваться своим шансом?

— Тебе всего тринадцать лет! — возражал дон Хосе. — Невозможно! Что подумают о нас?

Пабло обращается за поддержкой к доброму доктору Косталесу, портрет которого он недавно написал.

— Предоставьте ему эту возможность! — предложил Косталес. — Чем он рискует? И чем рискуете вы?

Несколько дней спустя, в феврале 1895 года, на улице Реал, 54, в витрине продавца зонтиков Эрнандеса были выставлены работы Пабло. Продавец был выбран удачно: в силу климата, который царил в Галисии, магазинчик никогда не страдал от недостатка клиентов. Выставка, более чем скромная, содержала среди прочих картин Нищего в фуражке. Местная пресса, зная возраст художника, высказалась очень благосклонно. Можно было, например, прочесть: «Что удивляет, так это сила воли и уверенность в себе, с какой написаны портреты. Если он будет продолжать в том же духе, он на верном пути (...). Мы не сомневаемся, что его ожидают слава и блестящее будущее». Другой критик отметил несомненные способности мальчика, «как будто кисти держал в руках художник с богатым опытом, а не новичок»4.

Несмотря на столь благожелательные отзывы прессы, картины не покупали. Правда, и рекламы никакой не было: ни афиш, ни объявлений в газетах.

И только Перес Косталес, чей портрет фигурировал на выставке, купил несколько работ...

Пребывание в Ла-Корунье ознаменовалось еще одним немаловажным событием: Пабло впервые испытал доселе неведомое ему чувство — любовь. В то время в Галисии много говорили о трагической судьбе английского генерала, сэра Джона Мура, убитого в 1809 году в сражении с Наполеоном под Ла-Коруньей. Умирая, он шептал имя возлюбленной. Эта трогательная история произвела на Пабло сильное впечатление. Почему бы и ему не стать героем страстной любовной истории, впрочем, без столь трагического конца? Но где найти свою избранницу? К сожалению, выбора практически не было, так как родители почти ни с кем не общались. Возможно, в лицее? Но в классе было всего две девочки. Он избрал Анхелес Хиль5. Об этом увлечении известно совсем немного: Пабло пишет имя возлюбленной на полях учебника, в тетрадях, переплетает ее инициалы со своими. Это любовное увлечение оказалось настолько серьезным, что обеспокоенные родители Анхелес, занимавшие в обществе более высокое положение, чем семья мальчика, поспешили отправить дочь подальше, в Пампелунь; это название можно прочесть в одной из его тетрадей рядом с инициалами девочки.

Хотя использование зашифрованных записей и инициалов свидетельствует скорее о наивном ребячестве Пабло, однако это не исключает возможности и достаточно глубокого чувства, которое могло возникнуть в душе не по годам развитого мальчика. А их насильственная разлука больно ранила чувствительного подростка. После этого в течение длительного времени любовь станет для него чем-то вроде болезненной авантюры, в которую следует отправляться с крайней осторожностью. Возможно, эта первая душевная рана, так никогда и не зарубцевавшаяся, объясняет последующее отношение Пабло к женщинам — определенную жесткость, некоторые странности в его поведении, нередко сбивавшие с толку знакомых.

В феврале 1895 года дон Хосе неожиданно узнает, что его знакомый в Барселоне, Рамон Наварро Гарсиа, уроженец Ла-Коруньи, решил вернуться в родные края. Так судьба подарила дону Хосе счастливую возможность покинуть Ла-Корунью, обменявшись с коллегой занимаемыми постами. Нельзя сказать, что отец Пабло, истинный андалусец, слишком любил Каталонию, но ему была настолько ненавистна Ла-Корунья, ее отвратительный климат, ее обитатели, что он готов был вырваться оттуда любой ценой. По крайней мере, в Барселоне он вновь обретет сверкающее голубое небо Средиземноморья, без которого так страдал в течение трех лет. Что же касается маленького Пабло, то отец считал, что для него тоже будет спасением поскорее покинуть места, где все напоминало об Анхелес: хотя мальчик не делился с родителями своими переживаниями, дон Хосе отлично понимал, насколько глубоко ранил подростка грустный финал его первого любовного увлечения. В Барселоне, где бурлит жизнь, он скорее избавится от печальных воспоминаний... Что же касается его занятий живописью, то там он сможет продолжить обучение, причем в гораздо лучших условиях.

17 марта специальным декретом был официально разрешен обмен занимаемыми постами между Рамоном Наварро Гарсиа и Хосе Руис Бласко, а в мае семья Пабло окончательно покидает Ла-Корунью. После мучений, испытанных во время путешествия морем в 1891 году, дон Хосе предпочитает переезд по железной дороге. Они останавливаются для пересадки в Мадриде. Дон Хосе считает абсолютно необходимым познакомить сына с шедеврами Прадо — работами Гойи, Риберы, Сурбарана, Веласкеса, обращая особое внимание на Менины. Вот к чему надо стремиться! Полный энтузиазма, Пабло тут же зарисовывает в альбом две головы с полотна Веласкеса (Музей Пикассо, Париж). Покинув Прадо, Пабло успевает написать с натуры Мадридский пейзаж. Он не теряет времени даром...

Из Мадрида семья направляется в родную Малагу, так как занятия в Барселоне начинаются только в сентябре. Чтобы избежать лишних расходов, они останавливаются у дяди Сальвадора на Кортина дел Мюель, 97. Гордясь талантом Пабло, они спешат продемонстрировать работы многочисленным гостям, собравшимся по случаю их приезда. Сальвадор и все собравшиеся восхищаются талантом мальчика. А сам Пабло, преисполненный желания совершенствовать свое мастерство, готов продолжить обучение в Школе изящных искусств...

Если родители рассчитывали произвести впечатление на состоятельного дона Сальвадора, чтобы он посодействовал карьере Пабло, то они преуспели в полной мере: дядя выделяет племяннику ежедневную ренту в пять песет. Более того, он обеспечивает юного художника моделью: это старый рыбак, нуждающийся в заработке, некий Сальмерон. Мальчик пишет портрет старого рыбака, наиболее известное полотно того периода. Сам Пикассо был очень доволен своей работой и хранил этот портрет долгие годы. Позже, окружая себя легендами, он говорил, что дядя якобы был «огорчен» тем, что он написал Старого рыбака слишком быстро, и ему пришлось подыскивать новые модели... На самом деле, как было установлено позже, Пабло использовал рыбака в качестве модели в течение всего пребывания в Андалусии. Он даже выполнил несколько портретных набросков в июне и середине августа. Но ему казалось, что более престижно убедить всех в том, что уже в тринадцать лет он выполнял работы с удивительной скоростью и необыкновенной легкостью. А ведь на самом деле это был тяжелый труд, но подобная реальность не так впечатлила бы публику.

Естественно, что во время пребывания в Малаге Пабло неустанно рисовал и писал многочисленных родственников. Прекрасная возможность для практики, не правда ли? Все эти модели, помимо того, что были бесплатными, еще и позировали с огромным удовольствием... В основном, так как было одно впечатляющее исключение — тетушка Пепа, старшая сестра Сальвадора, старая дева, очень своеобразная и набожная. Ее комната, в доме брата, была заполнена статуэтками святых, картинами на религиозные сюжеты и распятиями. Она бережно хранила память об ушедшем брате-канонике и усердно молилась о спасении его души. Все это не вызывало бы никакого раздражения окружающих, если бы бедная женщина не отличалась одной неисправимой причудой: отвечать «нет» на все просьбы, с которыми к ней обращались. Согласится ли она позировать юному художнику? Ворчливый вид старой девы мало вдохновлял. Сальвадор решил, что в подобной ситуации будет лучше, если об этом попросит ее сам ребенок. Увы, бедный мальчик выскочил мгновенно из ее комнаты, растирая щеку. Помимо традиционного «нет» он еще заработал пощечину — и какую!

Но отказ оказался не окончательным, так как на следующее лето, во время каникул, тетушка изменила свое мнение — не случилось ли это в силу небесного вмешательства умершего каноника?

Однажды утром, к всеобщему удивлению, она вдруг вышла из своей комнаты в самом лучшем наряде и, что особенно поразительно, несмотря на летнее время... в меховом манто, а на голову накинула кружевной шарф.

— Я готова, — заявила она решительно. Тут же стали искать Пабло.

Но мальчик не забыл пощечину... И донья Мария с огромным трудом заставила его приняться за работу:

— По крайней мере, сделай это для дяди Сальвадора! Мальчик мгновенно сообразил, что это действительно нужно сделать, и написал превосходный портрет тетушки Пепы — настоящий шедевр, поражающий жизненной силой и смелостью манеры исполнения, с жестокой правдивостью обнажающий отвратительный характер старой девы.

Дни становились короче... Заканчивались каникулы, принесшие столько радости — Пабло был счастлив вернуться в родные края... Но, в отличие от отца, он не рассматривает Барселону как вторую ссылку. Конечно, он знает, что столица Каталонии так же далека от Малаги, как и Ла-Корунья. Но он не испытывает никаких опасений. Напротив, перспектива путешествия его возбуждает. Большинство испанцев считают, что жизнь в Барселоне протекает даже более активно, чем в Мадриде, особенно интеллектуальная и культурная. Конечно, еще придется овладеть каталанским языком, но эта трудность нисколько его не пугает. Более того, всеобщее восхищение его работами вселяет уверенность, он чувствует, что скоро наступит его звездный час.

Но неужели этот мальчик, не достигший еще четырнадцати лет, уже задумывался о своей карьере? Да, он не лишен амбиций, но будущее пока весьма туманно. Определенно одно: страстное желание заниматься живописью было непреодолимым.

Малага, 13 сентября 1895 года. Причал в порту. Как и четыре года назад, семья Руис готова к отъезду. На этот раз на небольшом пароходе «Кабо Рока», который, наряду с грузом, взял на борт четырнадцать пассажиров. Он следует из Бильбао, на атлантическом побережье, огибает полуостров, проходя через пролив Гибралтар, затем поднимается до Барселоны, останавливаясь по пути в Аликанте и Валенсии. Но даже этот недорогой переезд дон Хосе был не в состоянии оплатить. Ему пришлось обратиться за помощью к другу, Франсиско Мигелю, проживающему в Барселоне: «Дорогой друг, я позволил себе обратиться к Вам в предыдущем письме с просьбой — прислать несколько сотен песет, необходимых мне для отъезда из Малаги. Я беру на себя смелость повторить свою просьбу помочь мне, если это возможно. Я собираюсь покинуть Малагу в следующую пятницу и буду Вам крайне признателен, если Вы сможете переслать необходимую сумму до моего отъезда»6.

С наступлением ночи семья Пабло, стоя на корме, наблюдает за удаляющимися огнями Малаги, а затем направляется в тесную и некомфортабельную каюту. Каждый из них вспомнил в эту минуту о маленькой Кончите. Кто бы мог тогда вообразить, что она больше никогда не вернется в Малагу?

Эти воспоминания навеяли грусть на дона Хосе и донью Марию. А Пабло, хотя и с болью вспоминает утрату, весь устремлен в будущее, и ничто не может сдерживать его творческий пыл. Во время долгого путешествия и стоянок он не упускает возможности делать зарисовки: скалистое побережье у Картахены, уголок порта Аликанте, где под палящим солнцем мирно покачиваются шхуны, дамба в Валенсии, несколько парусных лодок и даже капитан корабля, сидящий на скамье.

Примечания

1. Институте да Гварда — так высокопарно называли среднюю общеобразовательную школу в Испании. — Прим. пер.

2. Журналист из Галисии, который интервьюировал Пикассо в 1950-х годах.

3. Caizergues P. Apollinaire journaliste. These, Lille, 1979.

4. Richardson J. A Life of Picasso. Random House, 1991.

5. Caparros L. La Voz de Galicia, 4 dec. 1949.

6. Palau i Fabre J. Picasso vivant (1881—1907). 1998.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Добавьте в закладки эту страницу, если она вам понравилась. Спасибо.

 
© 2019 Пабло Пикассо.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.
Яндекс.Метрика