(1881—1973)
Тот, кто не искал новые формы,
а находил их.
Новости
История жизни
Женщины Пикассо
Пикассо и Россия
Живопись и графика
Рисунки светом
Скульптура
Керамика
Стихотворения
Драматургия
Фильмы о Пикассо
Цитаты Пикассо
Мысли о Пикассо
Наследие Пикассо
Фотографии
Публикации
Статьи
Ссылки

На правах рекламы:

Программа передач на завтра 1 канал на www.qstv.ru.

Глава X

Жаклин тенью проскальзывает в комнату. Подойдя к отцу, она шепчет ему что-то на ухо. Мой отец скорбно качает головой и поворачивается в нашу сторону.

— Марина, Паблито, — восклицает он патетически, — пора уходить. Пабло нужно побыть одному. Вы утомили его.

Мы утомили его, хотя он не соблаговолил уделить нам ни секунды внимания, ни капельки уважения, ни грамма заинтересованности.

Визит окончен. Безропотно мы идем следом за Жаклин к дверям святилища, в котором только что получили от дедушки благословение безразличием. В который раз мы не смогли объяснить ему, кто мы такие на самом деле. В который раз мы чувствуем себя обманутыми. Обманутыми и брошенными. Жаклин оставляет нас на ступеньках крыльца. Криво улыбаясь, она трясет нам руки и опрометью бежит к своему Солнцу.

Я иду... иду! — пискляво кричит она, устремляясь в глубину дома с закрытыми ставнями. — Я иду, Монсеньор!

Сама мысль о том, чтобы оставить своего палача хоть на мгновение, вселяет в нее ужас. Без него она как рыба, которую вытащили из воды.

Я отказываюсь жить в таком убожестве. Я больше не хочу насилия одних, малодушия других, не хочу терпеть деспотизм тирана, который решает, какой должна быть моя жизнь и жизнь Паблито. Я хочу свободы, хочу дышать кислородом. Я хочу вырваться из этой семейки.

— Паблито, нужно искать работу.

— На кой черт. Сама знаешь, что из этого не выпутаться. Мы Пикассо.

Словом, остается только молча страдать.

Я не хочу больше страдать, я решила. Я хочу стать независимой, сказать судьбе «нет».

Летом на Лазурном берегу открывается множество лагерей для детей, родители которых заняты на работе. Я записываю их адреса, шлю свое резюме: «Бакалавр, серьезная и порядочная, ищет место воспитателя». Получаю ответ, и вот мне приходится представиться:

— Ваше имя?

— Марина Руис Пикассо.

— Дочь?

— Нет, внучка...

— Ах, внучка!

Что обо мне думают эти люди? Девушка с характером, бросающая вызов собственной семье? Богатенькая норовит вырвать последний кусок у бедняков?

Быть Пикассо и искать, где бы подработать? Что за наглость! Как ей не стыдно! Какое презрение к другим!

Делать нечего — приходится сказать правду. Запинаясь, разумеется:

— Я люблю детей, и попозже, когда закончу медицинский институт, я хотела бы посвятить себя им. Если вы соблаговолите меня принять и оказать мне доверие, я сделаю все возможное, чтобы быть вам полезной.

Всегда и во всем лавировать, прижиматься к стенке, пытаться стереть родовое клеймо Пикассо, выслушивать саркастические замечания, гнуть спину на всяческих грязных мелких заработках, всюду стараясь понравиться. Нет, не начальникам, принимающим меня на испытательный срок, а детям, которые позволяют себя приручить и рассказывают мне о своих мечтах:

— Когда-нибудь я увезу маму в кругосветное путешествие. Мы не расстанемся.

— Когда-нибудь я научусь управлять локомотивом. Я стану железнодорожником, как папа.

Эти «когда-нибудь» полны надежд. «Когда-нибудь», которые терзают мою душу.

У меня нет никакого «когда-нибудь».

Этим летом все изменилось. В детских лагерях работы нет, зато нашлась временная работа в отделе бюро почтовых и телекоммуникационных связей Гольф-Жуана. Моя роль — доставлять телеграммы горожанам и отдыхающим; работа эта наполняет меня гордостью.

— У вас есть на чем ездить? — спрашивает меня принимающий на работу сотрудник, которому я называю себя.

— Да, конечно!

Я лгу, но лгать тоже нужно уметь. Я должна хорошо закрепиться на этой работе, тем более что согласились нанять и Паблито — сортировщиком почты, которая в этом сезоне приходит большими тюками. Бегом к продавцу велосипедов, я объясняю ему, в чем дело. Он соглашается продать мне в кредит «солекс». Первый взнос в конце июня, расчет — в начале октября. За испрашиваемую цену он, разумеется, проверит тормоза, поменяет ролики в моторе и отремонтирует переднее крыло. По рукам! И вот свершилось — я могу претендовать на звание телеграфиста, а Паблито становится служащим почтового отделения и совладельцем подержанного «солекса».

С толстой сумкой на ремне я объезжаю городские улицы, звоню в решетчатые двери, кричу в домофоны:

— Вам телеграмма!

Этим великолепным летом телеграммы, приносящие несчастье, редки. Обычно они возвещают о приезде родных, о чьем-то рождении, о событиях счастливых... и мне щедро дают чаевые, позволяющие сменить шины у нашего мопеда по имени Пегас.

И Паблито тоже счастлив. Он быстрее всех сортирует письма, раскладывает журналы, почту. Он чувствует себя ответственным. Щеки у него порозовели.

Каждую неделю мы отдаем все заработанное матери. По-нашему, это нормально. Надо иметь чувство локтя.

Мы и одежду всегда покупали, только посоветовавшись с ней, не помню, чтобы было иначе. Моего кутюрье — и кутюрье Паблито — звали «Призюник»1. Короткой юбки, хлопчатобумажной

блузки, футболки и штанов из мешковины, которые мы отыскали в этом магазинчике, нам хватало на все лето. Мы носили их очень аккуратно. Они должны были прослужить нам до самого начала школьных занятий.

Воскресенье — скучный день. От пляжа и толпы лежащих купальщиков нас тошнило, а террасы кафе и стада туристов угнетали. Не имея ни средств, ни желания присоединяться к этой фауне, мы шли к себе и оставались в нашей комнате до самого понедельника. Отец так и не искал встречи с нами, поэтому мы были отлучены и от дедушки, которому в октябре исполнялось восемьдесят восемь. Паблито позвонил ему. Он попал на Жаклин.

— Кто вы?

— Его внук.

— Кто-кто?

— Я хотел бы поговорить с моим дедушкой.

— Но кто вы такой?

— Пабло.

— Пабло? Знайте же, молодой человек, что есть только один Пабло. И этот Пабло не может вас принять.

Она словно вонзила моему брату нож в самое сердце. Даже носить имя, которое ему дали, оказывается, было кощунством! Захватчик, вот он кто. Наглец. Салага. Презренный тип.

И голос Жаклин, пренебрежительно-кислый:

— Маэстро нет, но вы можете ему написать.

Сколько слез пролила я во время болезни, воскрешая в памяти письма, которые мы с Паблито писали этому самому дедушке, ни разу так и не удостоившему нас даже простым вниманием. Письма, которые Жаклин рвала. Письма, которые дедушка не распечатывал. Письма, в которых мы старались сказать ему, что могли бы его полюбить, помочь ему и понять его.

Неотправленные письма.

Письма, которые сводились вот к чему:

«Мы твои внуки, и ты нужен нам. Мы не хотим больше быть маленькими мартышками в гостях, прятаться за спиной отца, которого ты презираешь. Мы хотим видеть тебя одного, знать, о чем ты думаешь. Мы хотим, чтобы ты рассказал нам о твоем детстве там, в Малаге, о доне Хосе Руисе, твоем отце, и донье Марии Пикассо Лопес, твоей матери, от которой ты унаследовал имя, твой рост и глаза. Какой была твоя сестра Лола? А твой дядя Сальвадор, который тебе, новорожденному, выпустил прямо в нос дым своей сигары, чтобы вернуть тебя к жизни, когда акушерка уже было решила, что ты умер? А Мария де лос Ремедиос, твоя крестная мать, выкормившая тебя грудью, ибо твоя мама, донья Мария, была для этого слишком истощенной?.. Понимаешь, раз ты украл у нас папу, мы обращаемся к тебе, чтобы узнать о нашем генеалогическом древе, нашем позвоночном столбе? Чтобы строить настоящее, нам нужно знать прошлое. Расскажи нам о нем, дедушка.

Хоть один разочек, расскажи нам о нем, дедушка!»

Октябрь. Наши занятия в лицее имени Шатобриана возобновляются. Это год углубленного изучения филологии, когда серьезно читают Жида, Ницше, Пруста, Рембо, Стендаля. Каждому предстоит прочувствовать глубину эрудиции, страдания, мятежности духа. Впору разорваться меж мыслей, идей, доктрин.

«В путешествии важнее всего сам путешественник».

Избороздив душу человеческую, придя в восторг от афоризма, сам начинаешь строить доказательства, придираться к словам, приближаться к цели, млеть от счастья. Тезы, антитезы, определения нашей личности.

По ходу таких ораторских диспутов мальчишки и девчонки знакомятся поближе и стараются понравиться друг другу. Волшебство слов, взгляда, улыбки. Так возникают пары — над фразой Камю, над строкой Превера:

Не сердись, что говорю тебе «ты»:
Я говорю «ты» всем, кого полюбил,
Даже если между нами был один-единственный взгляд...

Мне нравилось это признание в скромной и стыдливой нежности. Меня привлекали мальчики сдержанные и галантные, незаметно забегавшие вперед, чтобы распахнуть передо мной дверь, казавшиеся романтичными, умевшие владеть собой, проявлявшие себя любезными кавалерами. Легкое касание пальцев, поцелуй в щечку заставляли мое сердце забиться сильнее. И это было все, что я им дарила. Единственным моим требованием было, чтобы они уважали меня, нравились Паблито и чтобы Паблито нравился им.

Я была совсем еще девочкой, и, когда один из них подарил мне дурно дешевенькое кольцо, купленное на ярмарочном празднестве, у меня перехватило дыхание. Преподнесенное со значительным видом, это кольцо подстегнуло мое воображение. Я словно бы наконец вырвалась из раскаленных щипцов Пикассо, избежала клейма.

Какой наивной я тогда была.

А Паблито был сражен чарами одной из девочек нашей группы. Ее звали Доминик, и эта Доминик была с Корсики. Она была прелестна, она была нежна, она была невинна, задумчива и глубокомысленна. Все было при ней.

Итак, да здравствует любовь и наслаждение, и Паблито очень хотелось признаться ей, что его сжигает пламя страсти, но как сказать «я тебя люблю», если любовь еще никогда не приходила на свидание к детству?

Стыдливый и застенчивый, Паблито не решается открыться своей корсиканочке.

Пойму тоску я взоров бессловесных...

Доминик не замечает взоров Паблито. Как ей догадаться, что она нравится Паблито, если он не сказал ей ни слова?

— Что мне делать? — спросил он меня как-то вечером в нашей комнатке.

— Хочешь, я ей скажу?

— Мне надо так много ей сказать.

— Тогда напиши ей.

Но как найти нужные слова? Паблито тянет с решительным шагом, не зная, как выразить то, что у него на сердце. Слишком много грусти, слишком много травм, слишком много растоптанных надежд.

Слишком да слишком, вот и опоздал Паблито. Доминик нашла другого.

Любовь ждать не любит.

Мой отец позвонил в лицей имени Шатобриана. Он попросил о встрече, но Паблито отказывается. Он не хочет больше страдать.

Отец назначил свидание мне на террасе кафе напротив вокзала в Канне. Он пришел с молодой женщиной, которую привез из Парижа. С молодой женщиной? Селин — так ее звали — не больше девятнадцати. Всего на два года старше меня. Он шепчет мне на ухо:

— Селин — подружка. Ничего плохого, просто подружка.

По моему лукавому взгляду он понимает, что я не верю ни одному его слову. Подружка Селин или мимолетная любовница, мне до этого нет никакого дела. И уж конечно я не стану говорить о ней матери или Кристине, если судьба вдруг сведет нас. Уже давно его аура плейбоя не возмущает меня. Он в некотором смысле стал мне чужим.

— Твой брат не захотел прийти? — спрашивает он жалобно.

— Он не смог.

Тут разговору и конец. Мы так мало можем сказать друг другу... и между нами столько прохладцы.

К счастью, рядом с нами Селин с ее жеманными ужимками, громким хихиканьем и хлопаньем ресницами. Она так гордится, что попала в компанию сына и внучки самого Пикассо, знаменитейшего художника.

Она чувствует себя звездой.

Мы уехали из «Гаваны» на виллу «Ла Ремахо» — новый дом, который мать отыскала на высотах Гольф-Жуана. Садик, цветы и розовые закаты усталого солнца над морем и горной цепью Эстерель.

Через несколько месяцев мы станем бакалаврами. Паблито сидит на кровати, поджав под себя ноги. С его губ едва слышно слетают, трепеща, строки Бодлера:

Без устали мелькает демон предо мной:
Он словно воздух, тот, которым я дышу,
Его вдыхаю я — и легкие сжигает он...

Бодлер, Рембо, Шенье, Верлен, Аполлинер... о ненасытный. Он никак не может утолить жажду в проклятых поэтах, чьи песни — о страдании, отчаянии, гибели.

Учеба его больше не интересует.

— Зачем? — все повторяет он. — У меня нет будущего.

Я возмущаюсь, даю ему взбучку, пытаюсь вправить мозги.

— Ну встряхнись ты в конце концов. Каждый может найти свое место в жизни!

Он пожимает плечами. Я раздражаю его. Он становится агрессивным.

— Прекрати свои поучения и оставь меня в покое. Зачем отворачиваться от правды? Мы в ловушке, и нам из нее не выбраться.

Его глаза мечут молнии. Он встает и бросает мне, прежде чем выйти из комнаты:

— Оставайся со своими иллюзиями! Ты рискуешь заплатить за них слишком дорого.

Это правда, мне пришлось дорого за них заплатить.

На столе в гостиной он оставил записку: «Я не приду вечером».

Мать разволновалась:

— Он тебе сказал, куда пошел? Как он может так поступать со мной!

Я отмалчиваюсь. Главное — не разжигать ее страхов. Я слишком хорошо знаю, до чего может дойти ее невроз: вопли, жалобные рыдания, приступ удушья, обморок. Истеричные звонки врачу. Большая игра. Игра, в которой я отказываюсь принимать участие.

— Паблито вернется. Он, должно быть, пошел к приятелю.

— После всего, что я для него сделала!

Взрывной нарциссизм. Мания преследования. А самое главное — всегда выглядеть жертвой.

— Да успокойся ты. Вернется Паблито.

В лицее имени Шатобриана Паблито нет. Там его не видели. Где он? Никто не знает, и я очень беспокоюсь. Вот уже три дня как он исчез и от него нет вестей. На своем «солексе» я изъездила все окрестные пути-дороги вокруг Гольф-Жуана, Валлориса, Вальбонны. Я выкрикивала его имя на пустырях, в рощах, в оврагах. Мне отвечало только эхо.

И на следующий день все еще нет Паблито. Директор лицея послал письмо мэтру Антеби: он единственный посредник между отцом и нами. Отец, которого мэтр Антеби растревожил, звонит мне: «Вот уже три дня твой брат прогуливает учебу. Если увидишь его, скажи, что я не хочу скандалов. Ваш дедушка пошел на достаточные жертвы ради него. Эта учеба обходится дорого. Имейте же к нему хоть немного признательности».

Ни единого вопроса о причинах, толкнувших Паблито на бегство. Для него это детская выходка. Детская выходка, которая может опасно осложнить его отношения с его собственным отцом. Стоить ему привычного порицания:

— Да ты и сам-то ни на что не годишься!

Паблито вернулся, возвращением кончаются все его побеги, которые повторяются теперь все чаще. Куда он бежит? Не знаю. Он не хочет говорить. Я уважаю его тайны. Он так красноречиво поступает, что я предпочитаю помолчать.

По зрелом размышлении, позже — увы, слишком поздно — я поняла, что он потерял надежду. Не в силах выразить словами свое отчаяние, он почувствовал, что должен разорвать узы страдальца. Пешком в бесконечность, спать в скалистых пещерах, выбирать случайные дороги — это освобождало его от гнета реальности. Поиски пустоты. Желание чего-то неосязаемого.

Мальчик с пальчик без камешков в кармашке.

Он приходил безмолвный, усталый, со впалыми щеками. Травинка, прилипшая к его пуловеру, свидетельствовала, что он валялся на лугу, песок на его ботинках показывал, что он был на пляже и, может быть, спал там. Вот только где он там собирался поесть? Из уважения я его об этом не спрашивала.

Он был в своем мире.

Примечания

1. Сеть дешевых магазинов во Франции.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Добавьте в закладки эту страницу, если она вам понравилась. Спасибо.

 
© 2019 Пабло Пикассо.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.
Яндекс.Метрика