(1881—1973)
Тот, кто не искал новые формы,
а находил их.
Новости
История жизни
Женщины Пикассо
Пикассо и Россия
Живопись и графика
Рисунки светом
Скульптура
Керамика
Стихотворения
Драматургия
Фильмы о Пикассо
Цитаты Пикассо
Мысли о Пикассо
Наследие Пикассо
Фотографии
Публикации
Статьи
Ссылки

Глава XIII

Я потеряла интерес ко всему на свете. Я встаю, принимаю душ, работаю по хозяйству, смотрю на людей, на вещи, не замечая их. Во мне нет ни возмущения, ни желаний, ни надежды. Я знаю только одно — Паблито умер.

Все остальное так ничтожно.

Мьенна — больше я не нахожу в себе смелости считать ее матерью — не переставая говорит о своем горе:

— Твой брат. Ах, твой несчастный брат!

Она рыдает, заламывает руки, упивается скорбью.

— Я напишу книгу. Все станет известным. Пикассо и я... Пикассо и твой отец... Пикассо и твой брат. Все, все, я расскажу все.

Она вновь во власти синдрома Пикассо. Она раздает интервью, просто цепляется к каждому встречному. Бакалейщик, булочник, мясник, аптекарь и вся их клиентура становятся заложниками ее отчаяния.

— Ах, если бы вам достался мой крест!

Она рассказывает о нашей бедности, о тех жертвах, на которые ей приходилось идти, о своей самоотверженности, о выпавших на ее долю тяжких испытаниях, оскорблениях, которые она терпела, в то время как Пикассо, гадина Пикассо, давился своими миллиардами.

— И приходилось умолять его о куске хлеба!

Все сочувствуют ее горю. Столько выстрадать — это что-нибудь да значит.

От такого выставления напоказ своего несчастья меня тошнит. Я отказываюсь делиться своим горем. Я, забившись в угол, молчу. Замурованная в молчании, я кажусь существом бесчувственным. Бездушное создание, которое мать свирепо отталкивает от себя:

— Нет в мире справедливости. Лучше бы умерла ты.

Я, а не Паблито. Я — девочка. Я принадлежу к той категории, которую она недолюбливает.

Чтобы угодить ей, я стараюсь выполнять все ее требования. Занимаюсь домом, готовлю еду, делаю все, о чем она меня просит. Я чахну, слабею, у меня совсем пропадает аппетит. Ей на это наплевать. Я для нее не существую.

Я снова работаю в хосписе, опять ухаживаю за аутичными детьми и шизофрениками. Я больше не могу переносить их криков, их безумия, нищеты. Я слишком нахлебалась всего этого с Паблито.

Надо отдалиться, отойти на некоторое расстояние от матери, почувствовать дистанцию между ней и мной, между смятением, вторгшимся в мою обыденную жизнь, и реальностью. Я хочу снова найти себя, дать себе шанс, забыть все и наконец остаться наедине с памятью о своем брате.

Я бросаю работу и уезжаю в Лондон. Там я нахожу студенческое общежитие, в котором за скромный взнос соглашаются меня приютить. В это общежитие — «LTC-school» — приезжают девушки со всей Европы: немки, итальянки, испанки и, конечно, англичанки. Чтобы развлечься, вечерами я хожу с подружками на футбольные матчи, гуляю по всему городу, а чтобы жить, хватаюсь за всякие подработки: сижу с детьми, торгую пластинками, работаю продавщицей в магазине шмоток. В те дни, когда настроение у меня розовое, я звоню матери. Несмотря на все зло, которое она мне причинила, я чувствую, как мне необходим ее голос. Но она либо просто бросает трубку, либо у нее нет времени разговаривать.

— Вечно ты не ко времени.

И правда, так уж вышло, я не ко времени.

Я сознательно оставлю в тени целый пласт моей жизни.

Как в сказках, сейчас нужно бы начать со слова «Однажды...» и закончить так: «И было у них много детей».

Это самое «однажды» началось, когда мне было всего пятнадцать лет. Мой прекрасный принц — ибо, конечно, его нельзя называть иначе, чем «принц», — был врачом. Он был высок и голубоглаз. Я в своей детской невинности разукрасила его образ всеми мыслимыми добродетелями. Врач умеет так хорошо облегчать боль, а ведь я испытала ее так много. Еще мне казалось, что именно за такого мужчину я мечтала выйти замуж. Простодушная, я идеализировала его и уже видела свою головку на его плече. На плече врача. Я спутала человека с его профессией.

Однажды...

Здесь я пропускаю лист. Оставляю лист ненаписанным и заполню его только для Гаэля и Флоры — моих детей от этого мужчины. Этот белый лист мог бы стать целой книгой, которую я никогда не напишу. И все-таки я готова открыть все, что он в себе заключает, Гаэлю и Флоре, если в один прекрасный день они этого пожелают. Я, которая учу себя молчать, чтобы оставаться в ладах с жизнью, беру на себя обязательство перед моими детьми — сказать правду, всю правду.

До мельчайших подробностей.

Тогда они узнают, сколько всего мне пришлось сделать, чтобы подарить им любовь, которую они заслуживали, даже когда эта любовь была оплачена муками, грустью и страхом.

Гаэль, я хотела бы, чтобы ты знал: ты способен сам заставить себя полюбить свою жизнь. Рецепт очень прост. Быть самим собой и никогда не ловчить. Утопии и будущее не уживаются между собой. Напялить на себя имя Пикассо не означает увенчаться пальмовой ветвью. Предпочитай лучше имя Гаэль. Мне говорили, что по-ирландски оно означает «смельчак».

Будь же достойным своего имени.

Флора, ты всегда поражала меня. Ты легко перепрыгнешь все жизненные препятствия, как ты перепрыгивала их на своей лошадке. Мастерски, блистательно и всегда легко.

Как я люблю эту самую легкость и как ей горжусь.

Если в один прекрасный день ты захочешь, чтобы я прочла тебе этот белый лист, не тяни меня сильно за уздечку, как ты тянешь своих лошадок. Твоей маме было бы слишком больно рассказать тебе обо всем том, что ей пришлось перенести, когда ей было столько лет, сколько сейчас тебе.

Я извещаю мать о своем приезде из Лондона. Я не хочу больше жить с ней под одной крышей. Будущий отец моих детей предложил мне жить вместе с ним. Я должна использовать свой шанс. Пусть будет что будет. Мне ведь только двадцать два.

Вилла «Ла Ремахо». Мать выставила все мои вещи к воротам. Не в чемодане, а в мешке для мусора.

Я неблагодарная дочь. Вот все, чего я заслуживаю: серый мешок для мусора.

Четверг, 5 июня 1975 года. По телефону я слышу голос, который никак не могу узнать. А это Кристина, жена моего отца.

— Марина, твой отец только что умер. Он был очень болен.

Я не хочу в это верить. Это слишком жестоко. Дедушка умер, брат умер, отец умер, не осталось никого, и я чувствую себя виноватой. Виноватой, что я еще жива.

— Когда? Где? Как?

Я хочу побыстрее сократить и время, и расстояние, отделившие меня от моего отца. Воскресить все это в словах Кристины.

— Его последним желанием было вновь увидеть Испанию... По возвращении болезнь стала совсем тяжелой... рак, он ведь не щадит никого. Он умер этой ночью. — И конечно, ритуальная формулировка: — Он не страдал.

Он скончался два года спустя после моего брата. Ему было пятьдесят четыре.

Лежа на диване у психоаналитика, я столько раз просила прощения у отца, которого я так и не разглядела. Прощения за то зло, которое ему сделал его отец, прощения за своего брата, вычеркнувшего его из памяти, прощения за себя, что посмела осуждать его.

Кто склонит голову перед его судьбой? Никто.

Он знаменитым не был.

Позвонил Клод, сын Пикассо и Франсуазы Жило. С 1974 года он, как и его сестра Палома и Майя Видмайер, дочь Марии Терезы Вальтер, получил юридическое право называться Пикассо и претендовать на звание наследника.

— Марина, ты желаешь присутствовать на похоронах твоего отца?

— Как, по-твоему, я смогу там быть? У меня нет ни гроша.

— Я пришлю тебе билет.

Париж, аэропорт Орли. Клод пришел меня встретить. Я чувствую в нем фальшь и сама становлюсь неестественной. С тех пор как мы виделись, прошло так много времени. Он удивляется, что я без багажа. Я в джинсах, на ногах — сабо, но это не для того, чтобы выглядеть вызывающе, просто с тех пор, как умер мой брат, мне неинтересно покупать себе даже самое необходимое.

— Завтра, — говорит Клод, — ты пойдешь к мэтру Зекри, он занимается вопросами наследства твоего дедушки. Он выпишет тебе чек.

Чек? Почему чек? Не понимаю.

— А пока, — добавляет Клод, — вот, возьми сто франков. Не можешь же ты ходить по Парижу без денег.

Он везет меня к себе, на бульвар Сен-Жермен. Роскошные апартаменты, там нас ждут его совсем новенькая подружка и еще какие-то люди, которых я не знаю.

— Вы хорошо долетели? Желаете что-нибудь выпить? Хотите прямо сейчас взглянуть на вашу комнату?

Они так обходительны, так любезны и деликатны.

— А... а отец?

Это может показаться странным, но, когда Клод спросил, хочу ли я поехать в больницу, где покоится его тело, я без тени колебания согласилась. Меня столько лет не было с ним, что я хотела его увидеть.

Наверное, я подумала о Паблито и о себе, но скорее о Паблито, которому было отказано в праве войти в «Нотр-Дам-де-Ви», когда умер его дедушка. Поэтому я хотела его увидеть.

И заставить воскреснуть.

Отец лежит на белой койке. Лицо у него искаженное. Мне кажется, даже мертвый он страдает. Подойдя, я кладу руку поверх двух его скрещенных рук. Может быть, я его обняла.

Обняла или просто дотронулась? Уже не помню, но в этой комнате с таким бледным светом я хотела удостовериться, что это он, тот, кто, пока жил, был так незаметен и слаб.

Щека... холодная рука. И это все, что осталось мне от него.

На следующий день Клод объявляет мне, что повезет меня на уик-энд в свой загородный дом.

— Похороны состоятся только во вторник. Два дня среди зелени, на свежем воздухе — это тебе будет очень кстати.

Решено и подписано. Как я могла отказаться? Он вошел в роль главы семьи.

У меня этот уик-энд в Нормандии оставил неприятный осадок. Сначала из-за того, что я ни с кем не была знакома и чувствовала себя оставленной, а потом еще и потому, что Клод, из-за недостатка места, устроил меня одну в отдаленном флигельке, где мне пришлось провести целую ночь, дрожа от страха.

Воскресным вечером мы возвращаемся в Париж. Мрачный ужин в ресторане «Липп» в Сен-Жермен-де-Пре, разговоры, в которых я ничего не могу понять, снова квартира Клода.

— Спокойной ночи, Марина. Нам было бы так приятно, если бы в этот вечер с нами был Паблито.

О брате вспомнили в первый раз. Его самоубийство раздражает. Его смерть неприлична.

У испанцев похороны превращаются в праздник. Случай вновь повидаться с родственниками, кузенами, друзьями, которых потеряли из виду. «Oportunidad», как там говорят. Ужин начинается, и вот каждый предается воспоминаниям:

— А помнишь, в тот день мы...

A tal señor, tal honor, то есть всякому своя честь, и вот говорят о Пикассо.

— Qué talento! Qué genio!1

И пьют за него. И едят за него. И горланят о нем.

Объятия, хохот, набитые рты, гримасничающие губы, понимающие подмигивания, голоса, модулирующие на все лады. Срывающиеся. Хрипловатые.

Comida hecha — compañía deshecha, то есть прошел праздник — и прощай, святой, назавтра все они забудут о моем отце.

Среди гостей племянник дедушки, Вилато. Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Хорошо, что ты жива.

Палома, Майя, Бернар, Кристина и ее сын Бернар, мой сводный брат... все вдруг столпились вокруг меня.

— Марина, ты должна быть мужественной.

— Марина, жизнь тебя не баловала.

— Марина, твой дедушка, брат и вот теперь отец. Бедная малышка Марина.

Бедная малышка Марина. Мной интересуются.

Я живу среди смерти.

На следующий день у меня встреча с мэтром Баке де Сарьяком, одним из дедушкиных адвокатов. Он пожелал меня видеть, чтобы передать мне конверт, оставленный отцом. В нем сто тысяч франков и записка трясущимся почерком: «Оставляю тебе эту сумму, чтобы поддержать тебя. Сжимаю в объятиях».

Подписано Пауло. Совсем просто — Пауло.

— Ваш отец хотел сам передать вам это, — объясняет мэтр Баке де Сарьяк, — но он не осмелился вам позвонить.

Мне хочется ему сказать, что я в любом случае не приняла бы от отца этих денег. Мне хочется ему сказать...

Зачем? Я больше не держу зла. Это просто письмо, в котором сто тысяч франков.

Последнее пособие, за которым спряталось раскаяние.

Вокруг меня все суетится Клод. Я провинциалка. Он считает нормальным быть моим гидом в лабиринте делового Парижа.

— Сегодня после обеда ты встречаешься с мэтром Зекри. Он будет ждать. Я ему позвонил.

После смерти отца я вместе с братом Бернаром имею то же право на наследство Пикассо, что и он, Жаклин, Майя и его сестра Палома. Только без скандалов, он хочет, чтобы все прошло гладко.

— Знаешь, мы ведь, так сказать, тоже страдали. И нам, и нам знакомы несчастья...

Сваливая все в одну кучу, он старается уравнять наши горести, а я — у меня ведь больше нет Паблито...

Мне не хочется отвечать. Ни отдача долгов, ни сведение счетов меня не интересуют, я хочу одного — вырваться из всей этой истории и, главное, убежать от этой семьи, которую объединяют замогильные интересы.

Мэтр Пьер Зекри, нотариус, занимающийся наследством, встречает меня так, как нотариусы принимают имеющих законные права.

— Марина Пикассо, дочь Пауло Пикассо и Эмильенны Лотт, находящейся в разводе с последним, по уставу о правах наследования ab intestat...

Я не слушаю его. У меня совсем другое в голове. Идя сюда, я сломала каблук своего сабо, а у меня нет другой обуви...

Сижу с отсутствующим видом. Вся эта юридическая суетня меня не касается.

И все-таки одно не выходит у меня из головы: с теми грошами, которые мне завещал отец, и чеком, который мне передает мэтр Зекри в виде аванса, я смогу отдать долг Марии Терезе Вальтер, рассчитаться наконец за мою малолитражку и, быть может...

Нет, ничего. Ничего не хочу.

Возвращение в Гольф-Жуан. Первый порыв по прибытии — положить мой первоначальный капитал в банк на счет моей матери.

Срочный вклад. Конечно.

Моя мать. Она, которая так фантастически завидовала богатству Пикассо — вот забавно, — не хочет пользоваться деньгами, которые могла бы истратить по своему усмотрению. Напротив, она продолжает экономить на всем. Ее мания сменила вектор. Теперь ей не дает покоя не могущество дедушки, а ее собственное влияние.

— К счастью, здесь есть я, чтобы проследить за капиталом моей дочери. К счастью, она меня слушается. Она за меня держится.

Бакалейщик, булочник, мясник, аптекарь и вся их клиентура разинули рты от восхищения.

Вот что ей важно.

Примечания

1. Какой талант! Просто гений! (исп.)

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Добавьте в закладки эту страницу, если она вам понравилась. Спасибо.

 
© 2019 Пабло Пикассо.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.
Яндекс.Метрика