(1881—1973)
Тот, кто не искал новые формы,
а находил их.
Новости
История жизни
Женщины Пикассо
Пикассо и Россия
Живопись и графика
Рисунки светом
Скульптура
Керамика
Стихотворения
Драматургия
Фильмы о Пикассо
Цитаты Пикассо
Мысли о Пикассо
Наследие Пикассо
Фотографии
Публикации
Статьи
Ссылки

Глава девятнадцатая. Переезд в «Валиссу»

В то утро, на которое был намечен переезд, Пикассо пребывал в дурном настроении.

— Не знаю, зачем мне все это, — сказал он. — Если бы я переезжал всякий раз, когда женщины начинают из-за меня драться, у меня почти не оставалось времени ни на что другое.

На это Франсуаза ответила, что не имеет ни малейшего желания драться с кем-то из-за него.

— Жаль, — сказал Пикассо. — Обычно меня это забавляет. Помню, однажды, когда я писал «Гернику» в большой мастерской на улице Великих Августинцев, со мной была Дора Маар. Пришла Мария-Тереза. Увидя там Дору, она рассердилась и заявила ей: «У меня ребенок от этого человека. Находиться рядом с ним положено мне. Уходите». А Дора ответила: «У меня не меньше оснований находиться здесь, чем у вас. Я не родила ему ребенка, но это ровным счетом ничего не меняет». Я писал, а они продолжали спорить. В конце концов, Мария-Тереза обратилась ко мне: «Решай, кому из нас уходить». Принять такое решение трудно. Мне нравились они обе, но по разным причинам: Мария-Тереза — ласковая и послушная, а Дора — умная. Решив, что делать выбор не буду, ведь существовавшее положение вещей меня вполне устраивало. Я сказал, это им придется разрешить путем борьбы. Тут они и сцепились. Представляешь? Произошедшая сцена — одна из самых приятных воспоминаний.

Судя по тому, как Пикассо засмеялся, так оно и было. Но Франсуаза не видела в этом ничего смешного. Чуть погодя он успокоился, и они вернулись к вопросу о переезде.

— Послушай, — сказал Пикассо, — заниматься этим переездом я не хочу. Это помешает моей работе. Может быть, тебе жить у Форов неприятно, но мне жизнь здесь вполне нравится. Так что, если и переезжать, то только ради тебя, и поэтому именно ты должна позаботиться, чтобы ход моей жизни нисколько не нарушился. Бери в помощники, кого хочешь, но к вечеру все должно быть закончено. Завтра я просмотрю все свои вещи, и если пропадет хотя бы клочок бумаги, тебе не поздоровится.

Словом, даю тебе один день. Принимайся за дело.

* * *

Помогать Франсуазе вызвались Пауло и шофер Пикассо по имени Марсель. Они до самого вечера курсировали между домом Фора и «Валиссой», которая была окружена садом площадью около двух акров и расположена на вершине холма, куда вела длинная лестница. По этой лестнице пришлось подняться и спуститься раз сорок, причем вверх приходилось идти с грузом, так что к вечеру все совершенно валились с ног.

Ольга наблюдала за этим, находясь на расстоянии и не приставая к Франсуазе. Но потом она вновь появилась на пляже. В тот момент Франсуаза сидела на песке, опираясь на вытянутые за спину руки. Ольга подошла сзади и принялась расхаживать, метя высокими каблуками в кисти ее рук. Пикассо увидел это и громко захохотал. Франсуаза же, которой было совсем не до смеха, не выдержала, резко повернулась, схватила Ольгу за ступню, вывернула ее, и она повалилась лицом в песок. По сути, единственный раз она попыталась дать отпор, и это подействовало, потому что больше Ольга к ней не приближалась.

Свое недовольство Франсуаза не стала выражать Пикассо, но тот сам завел разговор на эту тему.

— Я перенес все неприятности переезда, — сказал он, — однако ничего не изменилось.

— Это правда, — ответила Франсуаза, — но твои проблемы переезда не сравнимы с моими трудностями. Не сравнимы с пытками, которые мне причиняет твое прошлое.

— Я знаю, что тебе нужно, — улыбнулся Пикассо. — Наилучший выход для недовольной жизнью женщины — родить ребенка.

Франсуаза ответила, что подобные соображения ее как-то не убеждают.

— Это логичнее, чем тебе кажется, — засмеялся Пикассо. — Рождение ребенка приносит женщине новые проблемы и тем самым отвлекает от старых.

Франсуаза была возмущена подобной постановкой вопроса. Но потом она подумала и пришла к следующим выводам:

«Поначалу это заявление показалось мне просто циничным, но когда я обдумала его, оно стало обретать для меня смысл, правда, совсем по иным соображениям. Я была единственным ребенком в семье и страдала от этого; мне хотелось, чтобы у моего сына появились брат или сестра. Поэтому я не стала возражать против предложенной Пабло панацеи. Вспоминая нашу совместную жизнь, я поняла, что видела его в неизменно хорошем настроении — не считая периода с сорок третьего по сорок шестой год, до того, как стала жить вместе с ним — лишь когда была беременна Клодом. Тогда он был веселым, спокойным, счастливым, без всяких проблем. Это было очень приятно, и я надеялась, что снова добьюсь того же результата ради нас обоих.

Я понимала, что не смогу родить десятерых, дабы постоянно держать Пабло в этом расположении духа, но сделать, по крайней мере, еще одну попытку могла — и сделала».

Безусловно, рождение ребенка приносит женщине новые проблемы. И новые проблемы могут отвлечь от старых. И вообще, человек — единственное существо, которое может самостоятельно регулировать рождаемость.

Мотивы Пикассо тут вполне понятны: художник сознательно или бессознательно искал способ еще сильнее связать себя с Франсуазой. Но вот ее мотивы? Ведь для нее новое материнство — это был вопрос свободного выбора. Неужели дело было лишь в том, чтобы Пикассо жил «без всяких проблем»? Но это же, по меньшей мере, наивно, и нельзя постоянно рожать детей, дабы держать мужчину в добром расположении духа. Психологи прекрасно знают проблему и предупреждают: может статься, что подобный мотив окажется неудовлетворенным, и виноватым станет... ребенок.

Неужели Франсуаза и вправду думала, что таким человеком, как Пикассо, можно манипулировать рождением ребенка? Неужели она и вправду думала, что второй ребенок станет тем винтом, который скрепит их отношения? Но это же даже не наивно, а глупо: ведь первый ребенок, которого она родила в 1947 году, ровным счетом ничего не скрепил, ибо там, где есть проблемы двоих, третий не поможет.

* * *

Как бы то ни было, 19 апреля 1949 года у Франсуазы Жило родилась дочь. Знаменитая голубка Пикассо в то время была расклеена по всему Парижу, и, узнав, что родилась девочка, он решил, что ее нужно назвать Паломой (Paloma — по-испански «голубка»). Он примчался в клинику, нашел новорожденную «хорошенькой» и твердил все прочие слова, к которым обычно прибегают взволнованные отцы.

На другое утро Франсуаза услышала за дверью в коридоре какой-то спор. Ей показалось, что это пытаются вломиться журналисты, и она позвонила в полицию. Инспектор появился как раз, когда они готовились ворваться к ней в палату. В коридор они прошли как посетители, назвавшись вымышленными именами. У самого входа в палату их остановила медсестра, и они пытались подкупить ее, чтобы она позволила им сфотографировать Палому. Медсестра говорила, что они предложили ей вынести девочку и сулили за это сто тысяч франков. Подоспевший полицейский выпроводил их вон. Как видим, новые проблемы начались незамедлительно...

А через три недели после рождения Паломы Пикассо стал дедом — у Пауло 5 мая 1949 года родился сын, которому в честь художника дали имя Пабло, но потом обычно звали Паблито.

Со старшим сыном1 Пикассо связывали сложные отношения, и о них будет рассказано ниже. Сейчас же отметим, что Пикассо не слишком интересовался его судьбой, так как не мог простить Пауло того, что он оказался человеком вполне ординарным.

* * *

После переезда в «Валиссу» Франсуаза старалась поменьше думать о «других женщинах» Пикассо и нынешнем их положении, но временами это было очень даже нелегко.

Дора Маар изредка напоминала о себе, но в целом казалась основательно отдаленной. Ольга Хохлова тоже, вроде бы, теперь почти не показывалась на глаза, но продолжала атаковать Пикассо оскорблениями по почте. Мария-Тереза Вальтер также безостановочно писала, однако ее письма, разумеется, были полной противоположностью Ольгиным. Пикассо даже находил их приятными, а Франсуаза — нет.

На отдых Мария-Тереза Вальтер со своей дочерью Майей ездила в Жуан-ле-Пен — городок, находившийся менее чем в сорока километрах от «Валиссы». Пикассо часто говорил обо всех предшественницах Франсуазы, но лишь со временем она стала осознавать истинную роль каждой в жизни отца двух своих детей.

Когда Мария-Тереза Вальтер с дочерью приезжала на юг, Пикассо регулярно навещал их, и летом 1949 года Франсуаза спросила его, почему, раз они в Жуан-ле-Пене, он не привезет их к ним на виллу. Позднее она объяснила это так:

«Мое предложение объяснялось не наивностью. Я считала, что Майе надо познакомиться со своими единокровными Пауло, Клодом и Паломой. Поскольку она видела отца лишь два дня в неделю, и Пабло никуда не ходил с ней и ее матерью, девочку воспитывали в сознании, что отца отрывает от нее работа. Теперь, в тринадцатилетнем возрасте, ей достаточно было взять в руки номер журнала «Матч» или одну из газет, чтобы увидеть фотографию отца на пляже в Гольф-Жуане в окружении нынешней семьи. К тому же мне казалось, Пабло создает у Марии-Терезы впечатление, что не может видеться с ней чаще, потому что я не позволяю ему».

Сначала предложение Франсуазы Пикассо не понравилось, однако несколько недель спустя он, подумав, согласился с ним. А когда он впервые привез Марию-Терезу с Майей в «Валиссу», Франсуазе показалось, что она действительно служила весьма удобным «козлом отпущения». Лишь когда Мария-Тереза поняла, что она будет рада видеть их с дочерью время от времени, отношения двух женщин стали не такими натянутыми. При этом Пикассо вначале выглядел глуповато, но справился с собой.

В воспоминаниях Франсуазы Жило читаем:

«Внешне я нашла Марию-Терезу очаровательной. Поняла, что это определенно та женщина, которая пластически вдохновляла Пабло больше, чем любая другая. У нее было очень привлекательное лицо с греческим профилем. Блондинки из целой серии портретов, написанных Пабло с двадцать седьмого по тридцать пятый год, являются почти точной ее копией. В манекенщицы ее, возможно, не взяли бы, но поскольку она увлекалась спортом, на щеках ее горел приятный румянец, какой часто видишь у шведок. Формы ее были скульптурными, их рельефность и четкость линий придавали лицу и телу необычайное совершенство.

Если говорить о том, в какой мере натура предлагает идеи и стимулы художнику, существуют формы, которые ближе других его собственной эстетике и потому служат трамплином его воображению. Мария-Тереза много дала Пабло в том смысле, что ее внешний облик требовал признания. Она была великолепной натурщицей. Пабло не работал с натурщицами в обычном смысле, но то, что он видел ее, давало ему отчасти ту натуру, которая была для него особенно привлекательна. Умна Мария-Тереза или нет — это могло иметь лишь третьестепенное значение для художника, вдохновленного ее внешностью».

А вот как Франсуаза описывает дочь Пикассо Майю:

«Майя была блондинкой с бирюзовыми, как у матери, глазами и телосложением, как у отца, на которого очень походила. Лицо ее напоминало мужское, хотя она была очень хорошенькой. Фигурой она уже походила на мать, однако запястья ее были очень тонкими, а кисти рук изящными, как у Пабло».

Во время их первого визита, когда Пикассо повел Клода и Майю в сад показать жившую там большую черепаху, Мария-Тереза сказала Франсуазе холодно, но не враждебно:

— Не думайте, что когда-нибудь сможете занять мое место.

— И не собираюсь, — ответила ей Франсуаза, — я просто заняла место, которое было свободно.

Наверное, если бы подрались, Пикассо было бы очень приятно. Но они не доставили ему такого удовольствия. Вернее, не доставила именно Франсуаза Жило, которая первой поняла сущность этого человека. И стала называть именем одиозного персонажа известной французской сказки о Синей Бороде:

«Многочисленные рассказы и воспоминания Пабло об Ольге, Марии-Терезе и Доре Маар, а также их постоянное присутствие за кулисами нашей совместной жизни постепенно привели меня к выводу, что у Пабло был своего рода комплекс Синей Бороды, вызывающий желание отрубать головы всем женщинам, собранным в его маленьком личном музее. Но он не отрубал голов полностью, предпочитал, чтобы жизнь шла дальше, и все женщины, жившие с ним в то или иное время, все-таки чуть слышно попискивали, издавали возгласы радости или страдания, делали какие-то жесты, словно расчлененные куклы. Это давало ему ощущение, что жизнь в них еще теплится, что она висит на ниточке, и другой конец этой ниточки у него в руке. Время от времени они придавали ходу вещей комический, драматический или трагический оттенок, а ему только этого и было нужно».

Примечания

1. Напомним, что всего у Пикассо было четверо детей: Пауло, родившийся 4 февраля 1921 года от Ольги Хохловой; Майя, родившаяся 5 сентября 1935 года от Марии-Терезы Вальтер; Клод, родившийся 15 мая 1947 года, и Палома, родившаяся 19 апреля 1949 года (оба от Франсуазы Жило).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Добавьте в закладки эту страницу, если она вам понравилась. Спасибо.

 
© 2019 Пабло Пикассо.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.
Яндекс.Метрика